Стрелок-радист ночного бомбардировщика
(продолжение, начало в № 34,36)
СЛУЖБА ПОСЛЕ ВОЙНЫ
После дальневосточной командировки домой, в часть, мы добирались больше месяца с приключениями.
На Восток быстро самолетом добрались, а обратно выбора не было — только поездом. А поезда на Запад битком набиты. Доехали на перекладных до Читы. Лопнуло терпение, и еще на формировании, в депо, мы захватили вагон — выставили в тамбурах дежурных с оружием, на вопросы отвечаем — «ничего не знаем, мы «спецкоманда». И так ехали, и вдруг, кажется, в Челябинске, наш вагон отогнали на запасные пути. И стали с нами вести переговоры. Мы, оказывается, окружены, и пулеметчики, автоматчики из комендантского взвода нас на мушке держат. Мы «сдались», всех арестовали.
Наш начальник объяснил ситуацию, вместе посмеялись. Снабдили нас проездными билетами. В Москве старший распустил нас на сутки, по Москве погулять. В назначенное время собрались без потерь на Белорусском вокзале. Оказалось, что билетов достали всего четыре: два — Героям Советского Союза и два — старшим офицерам. И это на 40 человек! В поезд мы прорвались, вещички в купе Героев побросали, а сами по поезду разбежались. Когда проводники требовали у нас документы, мы отвечали: «Знать ничего не знаю, еду со старшим, он приказал ехать здесь. Я человек подчиненный. А сам в другой вагон ушел. Там и ищите, проездные у него».
Так до Бреста и доехали. И совершенно неожиданно в Бресте наши советские пограничники отказались пропускать нас с личным оружием. Мы доказываем, что это табельное оружие, как будем оправдываться, да еще, и не дай Бог «аковцы» (бойцы Армии Краснова) нападут, нам нечем отстреливаться будет. Все равно не пустили. Тогда старший дал телеграмму в полк, и через некоторое время прилетел «Дуглас» и всех нас 40 человек забрал в полк. С оружием.
Сразу после этой поездки, в октябре, я впервые серьезно заболел. Доктор посмотрел и определил воспаление легких. Поместили меня в лазарет и стали лечить. Чем и как лечили — не помню, но точно — не антибиотиками. Вылечили.
В 1946 году из Польши мы перебазировались в Городню Черниговской области. В Городне самым красивым зданием была тюрьма, еще царская, но действующая. Перед тюрьмой стояли три бронзовые пушки — напоминание о том, что здесь шведы Петру I «соли на хвост насыпали». На севере городка располагался наш грунтовый аэродром, на окраине — двухэтажная школа, отданная нам под казарму. В 46-м же офицерам разрешили жить в городе, до этого все жили в казармах. На этом аэродроме я пробыл до 1950 года.
После войны и на Украине, и в Белорусии, не важно, откуда кто призывался, все были как дома, как в родных местах. Армия была народной. В 44-м году, помню, все считали себя русскими. Стали русскими…
Сейчас много говорят, кто сколько и чего из оккупированной Европы вывез. Я не помню, чтобы кто-то из моего экипажа «прибарахлился».
С началом мирной жизни обстановка в полку резко изменилась. Как будто пружины сжатые стали в людях распрямляться. Дисциплина стала падать, аварии участились. И я несколько раз на гауптвахте побывал. Да все по пустякам.
Новый министр обороны, не помню точно, кто, понизил нормы питания для летного состава до общевойскового уровня. Это сильно ударило по здоровью летчиков, участились аварии.
Как-то при взлете, сразу после отрыва от земли, самолет пошел на вынужденную. Самолет разбит, экипаж чудом жив, летчика отдали под суд. На следствии выяснилось, что он просто «ослаб» от такого питания. И судом его оправдали.
А с нами приключилась авария по причине технической. На родной машине, на которой войну прошли. На разбеге штурман кричит: «А не наше ли колесо катится впереди?». И тут же самолет чиркает консолью по земле и ползет по взлетке. Мы выскочили, а самолет загорелся. Оказалось — усталость металла, разрушилась стойка шасси. Самолет успели потушить — на старте у нас и в войну были и пожарка, и техничка, и медики. Полеты в тот день не прекратили, просто самолет с полосы стащили, и давай дальше летать. Я в этой аварии затылком сильно «приложился», положили в больницу. Замполит пришел ко мне в палату, спросил: «Ну что, испугался?»
Я думал долго: «Ну, вроде бы, испугался».
«Ну, если испугался — хорошо, — видно, что замполиту сразу полегчало — летать будешь. Плохо было бы, если бы не испугался…». Замполит у нас хороший мужик был. Он меня не раз выручал, часто — просто умным советом.
В казарме я прожил 7 лет и 10 месяцев.
МИРНАЯ ЖИЗНЬ
— Я со своей женой, Зоей Гавриловной, прибыл во ВНИИЭФ в августе 1956 года, после окончания Пензенского индустриального института. Трудился над разработкой приборов автоматики, их отработкой и испытаниями; разработкой методов и систем испытаний, расчетов радиационной стойкости; расчетов и методов испытаний, подтверждающих качество и надежность систем автоматики в различных условиях эксплуатации; занимался разработкой методов и систем планирования, координацией работ по созданию изделий всех подразделений ВНИИЭФ.
Неоднократно я выезжал на смежные предприятия, в воинские части и на полигоны.
Все эти работы проводились под непосредственным руководством главного конструктора Самвела Григорьевича Кочарянца и его первого заместителя Юрия Валентиновича Мирохина. Душевные были люди, да не оскудеет память о них.
Моя жена, Зоя Гавриловна, 46 лет проработала во ВНИИЭФ инженером-конструктором. Она лично разработала и провела отработку ряда приборов автоматики, которые до сих пор находятся на вооружении российской армии.
Все жители нашего города знают нашу достопримечательность — каланчу. Но очень немногие знают, что Зоя Гавриловна принимала участие в разработке и изготовлении часов для башни. После этого башня ожила, стала показывать и «говорить» время.
В августе 2005 года у нас с женой — «золотая» свадьба. Мы счастливо прожили 50 лет, родили и воспитали двух сыновей — Сергея и Андрея.
А со своими однополчанами я встречался дважды.
Первый раз встреча ветеранов полка прошла в 1985 году, в Мачулищах, на белорусской земле. Вторая встреча ветеранов состоялась в 1990 году, в Новочеркасске, куда мы с
Но и здесь членов моего экипажа не было…
Рассказ
подготовили для публикации Игорь Жидов и Алексей Валяев-Зайцев
