Эрих Мария Ремарк. Время жить и время умирать.
Они заказали еще два стакана пива и развернули свои пакеты с ужином.
Хозяйка топталась вокруг их столика, Она поглядывала на колбасу и сало.
- Неплохо живете, ребята! - сказала она.
- Да, ничего живем, - отозвался Бэтхер. - У нас у каждого даже есть
целый подарочный пакет с мясом и сахаром. Прямо не знаем, куда девать все
это, - он отпил пива. - Тебе легко, - с горечью продолжал он, обращаясь к
Греберу. - Подзаправишься, а потом подмигнешь какой-нибудь шлюхе и завьешь
горе веревочкой!
- А ты не можешь?
Бэтхер покачал головой. Гребер удивленно посмотрел на него. Не ожидал
он от старого солдата такой непоколебимой верности.
- Они все тут слишком тощие, приятель, - продолжал Бэтхер. - Беда в
том, что меня, понимаешь, тянет только на очень пышных женщин. А остальные
- ну, прямо отвращение берет. Ничего не получается. Все равно, что я лег
бы с вешалкой. Только очень пышные! А иначе ложная тревога.
- Вот тебе как раз подходящая, - Гребер указал на хозяйку.
- Ты сильно ошибаешься! - Бэтхер оживился. - Тут огромнейшая разница,
приятель. То, что ты видишь, это студень, дряблый жир, утонуть можно. Она,
конечно, особа видная, полная, сдобная - что и говорить, - но это же
перина, а не двуспальный пружинный матрац, как моя супруга. У моей жены
все это прямо железное. Весь дом, бывало, трясется, точно кузница, когда
она принимается за дело, штукатурка со стен сыплется. Нет, приятель, такое
сокровище на улице не найдешь.
На картине была изображена пышнотелая нагая женщина, стоявшая на берегу
пруда. У нее были золотые волосы и мощный зад, который освещало солнце.
"Вот Бэтхеру это понравилось бы", - подумал Гребер.
Бэтхер собирал свои вещи. Остальные столпились вокруг него.
- И ты ее в самом деле разыскал? - спросил Гребер.
- Да, но...
- Где?
- На улице, - ответил Бэтхер. - Она просто стояла на углу Келлерштрассе
и Бирштрассе, там, где раньше был магазин зонтов. И я даже не узнал ее в
первую минуту.
- Где же она была все это время?
- В лагере близ Эрфурта. Так вот, слушайте! Стоит она, значит, у
магазина, а я ее и не вижу. Прохожу мимо, а она меня окликает: "Отто! Ты
меня не узнаешь?" - Бэтхер помолчал и окинул взглядом казарму. - Но
послушайте, друзья, как узнать женщину, если она похудела на сорок кило!
- В каком же это лагере она была?
- Не знаю. Во "Втором лесном", кажется. Могу спросить. Да слушайте же
наконец! Гляжу я на нее и говорю: "Альма, неужели это ты?" "Я, - отвечает.
- Отто, я будто чувствовала, что у тебя отпуск, вот и приехала!" А я все
гляжу на нее и молчу. Понимаете, была она женщина здоровенная, чисто
ломовая лошадь, а теперь стоит передо мной худая такая, чуть ли не вдвое
тоньше прежнего, пятьдесят кило, прямо скелет ходячий, платье на ней, как
на вешалке, ну жердь, форменная жердь!
Бэтхер запыхтел.
- Какого же она роста? - с интересом спросил Фельдман.
- А?
- Какого роста твоя жена?
- Примерно метр шестьдесят. А что?
- Значит, у нее теперь нормальный вес.
- Нормальный? Да ты что, спятил? - Бэтхер уставился на Фельдмана. -
Только не для меня. Ведь это же щепка! Плевал я на ваш нормальный вес! Я
хочу получить свою жену обратно такой, какой она была, дородной, - на
спине хоть орехи коли, а то вместо зада две жалкие фасолины. За что же я
кровь проливал! За них, что ли?
- Ты проливал кровь за нашего обожаемого фюрера и за наше дорогое
отечество, а не за убойный вес твоей супруги, - сказал Рейтер. - После
трех лет фронта пора бы уж знать.
- Убойный вес? Да кто говорит об убойном весе? - Бэтхер переводил злой
и беспомощный взгляд с одного на другого. - Это был живой вес! А со всем
прочим можете идти к...
- Стоп! - Рейтер предостерегающе поднял руку. - Думай, что хочешь, но
помалкивай! И будь еще доволен, что твоя жена жива!
- Я и так доволен! А разве не могла она быть живой и такой же упитанной
и гладкой, как прежде?
- Послушай, Бэтхер! - сказал Фельдман. - Ведь ее можно снова откормить.
- Да? А чем? Теми крохами, которые по карточкам выдают?
- Постарайся купить ей что-нибудь из-под полы.
- Вам-то легко говорить да советовать, - с горечью отозвался Бэтхер. -
А у меня всего три дня осталось. Ну как я за эти три дня успею ее
откормить? Да купайся она в рыбьем жире и ешь по семи раз на дню, так и то
самое большее один-два килограмма нагонит, а что это для нее! Эх, друзья,
плохо мое дело!
- Вот так-так! У тебя же есть еще твоя толстая хозяйка для жирности.
- В том-то и беда. Ведь я думал, как вернется жена, я про хозяйку и
думать забуду. Я же человек семейный, не юбочник какой-нибудь. И вот
теперь хозяйка мне больше по вкусу.
- Да ты, оказывается, чертовски легкомысленный субъект, - вставил
Рейтер.
- Нет, я не легкомысленный, я слишком глубоко все переживаю, вот в чем
мое горе. А мог бы, кажется, быть доволен. Вам этого не понять, дикари вы
этакие!
Бэтхер подошел к своему шкафчику и уложил оставшиеся вещи в ранец.
- А ты хоть знаешь, где будешь жить с женой? - спросил Гребер. - Или у
тебя квартира уцелела?
- Какое там уцелела! Ясно, разбомбили! Да уж лучше я перебьюсь
как-нибудь в развалинах, а здесь ни одного дня не останусь. Все несчастье
в том, что жена мне разонравилась. Я ее, понятно, люблю, на то мы муж и
жена, но она мне больше не нравится такая, как теперь. Ну не могу, и все!
Что мне делать? И она это, конечно, чувствует.
- А много ли тебе до конца отпуска осталось?
- Три дня.
- И ты не можешь эти последние деньки... ну, притвориться, что ли?
- Приятель, - спокойно ответил Бэтхер, - женщина в постели, пожалуй, и
может притвориться. А мужчина нет. Поверь мне, лучше бы я уехал, не
повидав ее. А то мы оба только мучаемся.
Он взял свои вещи и ушел.
